Я не просто воспоминание.
Страшно, плохо ,холодно, одиноко. И отчего-то оглушающе пусто внутри, словно чего-то не хватает. Нет больше зова, нет больше связи, которую чувствовал всегда, постоянно, непрерывно и также естественно, как дышать. И настолько же жизненно необходимо. Он стал полноценным? Или... Навсегда безнадежным осколком, которому не суждено стать чем-то... кем-то?
Какого черта он вообще проснулся один? Снова один? Это как в той, первой жизни, когда был просто мороком, призраком? Или...
- Лоз... Язу...
Все-таки, технически, он был младшим из троицы Сильверов. И, сколько бы ни было напускной уверенности, бравады, дикой энергии, попыток уподобиться неостановимому вихрю, урагану, сколько бы не было колких усмешек, язвительных фраз и киданий из крайности в крайность, броской одежды, безумных поступков и исполненного мнимой ненависти кошачьего взгляда, Кададж оставался просто ребенком. Ребенком, которому отчаянно хотелось быть нужным. Хоть кому-то... Быть нужным, именно как он сам, а не как чей-то осколок, чья-то бледная тень.
Тогда он не нужен был даже Матери.
А теперь?
Стоять на месте было невыносимо. Какое-то время юноша бред по темной, ничем не освещенной ночной дороге. Потом бежал.
А потом с маниакальным рвением стал пытаться вернуть те осколки "себя", которые хоть как-то смогли бы заполнить пустоту в его душе. Нет, кого он обманывал? Смешно до дрожи, до безумия. Не заполнить, конечно. Просто на время прикрыть, словно занавеской, неловко замазать краской, не смотреть, словно в запотевшее стекло.
Сначала он привел себя в порядок в каком-то доме, то ли брошенном, то ли оставленном на время недолгого отъезда хозяевами. Горячая вода в душе немного привела его в чувство, стало полегче. По крайней мере, до первого взгляда в зеркало. То же хрупкое и даже изящное внешне тело, та же бледная кожа, через которую просвечивают дорожки вен, те же серебристые волосы до плеч (всего лишь до плеч, как же он, черт возьми, завидовал Язу!) - и те же чертовы кошачьи глаза, в которых навсегда остался отпечаток отравления энергией Мако. Все напоминало о нем. Юноша проводит ладонью по стеклу, снова медленно запотевающему от стоящей в ванной жары. И его лицо искажается безысходностью.
Я не просто воспоминание!
Удар, и отражение теряется в паутинке трещин, осколки с хрустальным звоном сыплются в раковину.
Я, не, осколок.
Еще удар. Кровь стекает по острым рваным краям разбитого зеркала, по рассеченным костяшкам юноши. Он опирается ладонями о края раковины, в одном полотенце на бедрах, дышит тяжело, опустив голову. А потом вылетает из ванной.
Чтобы успокоиться, требуется минут пятнадцать. За это время Кададж не то чтобы приходит в себя. Все еще пребывая в какой-то прострации, словно в тумане, как чертово запотевшее зеркало, он находит аптечку, неловко перематывает руку. Одевается и собирает влажные еще волосы в короткий хвост, находит и убирает в карман немного наличности и пару необходимых вещей вроде ножа и зажигалки.
Там же мальчишка разживается едой. Ест наспех и без особого аппетита, а потом вылетает из дома, хлопнув дверью.
Ночь принимает его в свои объятия.
В дороге становится легче. Но как же медленно...
И тогда он понимает, чего ему не хватает сейчас, чего ему хочется. Может, это поможет и быстрее и проще отыскать Язу с Лозом? Кададж ведь свято уверен, что они живы, они тоже вернулись, они не могли не, они не могли...
...бросить его.
Мальчишка вздрагивает от этой мысли и бросается вперед, без оглядки, и ветер сушит нечаянные слезы. Сначала он чувствует только ветер. А потом, когда запал начинает понемногу спадать, он чувствует, как кислород начинает резать гортань и легкие, обжигать, больно, безжалостно. Как начинают гореть перестающие слушаться мышцы, как стучит сердце, быстро, неровно, заполошно, и пульс отдается набатом в висках. Как немного плывет перед глазами картинка.
Шаг, еще шаг. Сильвер поднимает взгляд, и усталое, раскрасневшееся от бега лицо искажает довольная усмешка.
Здание, к которому привел его бег - кажется, небольшой бар на окраине. В таком захолустье, как он слышал, небезопасно. Местные "предприниматели", кажется, даже промышляют тем, что приторговывают комнатами да едой за уничтожение монстров.
Обычно клиентами становятся бывшие СОЛДАТы и пехотинцы Шин-Ра, это он уяснил еще в прошлой жизни, и вряд ли это изменилось теперь. Он видел календарь в доме и, если он хоть что-то в них понимает, времени прошло не так много, по меркам самого этого мира... И ужасно много для него. Во много раз больше, чем он успел прожить.
От этого в груди появляется какое-то тянущее, пронзительное чувство, впрочем, неспособное надолго завладеть им: радость, даже эйфория, которую он испытывает - куда сильнее.
Потому что перед этим заведеньицем он видит то, что ему необходимо.
Байк, почти, как был у него, в куда лучшем состоянии, чем его прошлый, черт возьми, обтекаемая форма, поблескивающим алым в лучах восходящего солнца металл, пыль на шинах и на боках тонким слоем, явно мощный двигатель...
Долго Кададж не думает. Быстро осмотревшись по сторонам, он подходит к "железному коню" и, восторженно проведя рукой по гладкому хромированному боку, забирается на него. Несколько мгновений он вникает, что к чему. И все больше воодушевляется, забывая на эти секунды свои тревоги.
- Черт возьми, он же идеален... - шепчет восторженно шинентай, и, осмотревшись еще раз, принимается за попытки взломать зажигание. Черт возьми, а системы безопасности стали сложнее, да и он сам еще не обвыкся с новым телом и своими силами. Железный конь непрошенному вторженцу в личное пространство покоряться не желает. И юноша начинает раздражаться.
- Давай же, заводись... - тихо рычит он, едва сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по приборной панели. И, всецело поглощенный процессом, слишком поздно замечает темную фигуру за спиной...